Свидетели
Лена позвонила в четверг, впервые за полгода.
- Ты ещё пишешь? - спросила она вместо приветствия.
- Иногда, - сказал я. - А что?
- Ничего. Просто хотела услышать голос человека, который ещё пишет.
Мы помолчали. В трубке шумел ветер - она была на улице, редкость по нынешним временам.
- Я отключила Ленту, - сказала Лена. - Неделю назад.
- Совсем?
- Совсем. Хожу теперь и не знаю, о чём думать. Раньше всегда было что смотреть, читать, слушать. А сейчас - тишина. Страшно.
Я понял, о чём она. Лента генерировала контент в реальном времени, специально для тебя. Создавала идеально. Ты просыпался - и она уже знала, в каком ты настроении. Грустно? Вот музыка, которая не пытается развеселить, а мягко сидит рядом с твоей грустью. Тревожно? Вот история, которая проживёт за тебя тревогу и выведет к облегчению. Ты никогда не выбирал. Не было нужды выбирать.
- Почему отключила?
- Заметила, что не могу вспомнить вчерашний день. Ни одного. Они все одинаковые. Хорошие, ровные, одинаковые. Как будто меня кормят внутривенно. Не голодно. Но я забыла вкус еды.
Мы встретились в субботу, в парке у реки. Лена выглядела старше, чем полгода назад, - или это я забыл, как выглядят люди при дневном свете.
- Расскажи, как ты пишешь, - попросила она. - Я не понимаю, зачем ты это делаешь. Кто это читает?
- Никто, - сказал я. - Почти никто.
- Тогда зачем?
Я думал, как объяснить. Раньше это было бы очевидно. Пишешь - публикуешь - получаешь отклик. Отклик даёт силы писать дальше. Петля обратной связи.
Но петля разорвалась. Люди перестали читать человеческие тексты. Зачем? Лента генерировала тексты точно под читателя - его болевые точки, его словарь, его ритм внимания. Мои рассказы были как письма на мёртвом языке.
- Я пишу, чтобы понять, что я думаю, - сказал я наконец. - Пока я не напишу, я не знаю, что именно я хотел сказать.
- Но раньше ты говорил, что пишешь для людей.
- Раньше - да. Теперь - для одного человека. Для себя.
Лена смотрела на реку. Несколько уток плыли против течения, и я вдруг подумал, что они, наверное, последние, кто ещё куда-то плывёт по своей воле.
- А тебе не одиноко? - спросила она.
- Одиноко, - сказал я. - Но не потому, что никто не читает. А потому что не с кем поговорить о том, что я написал. Все разучились.
Вечером она прислала сообщение: «Я включила Ленту обратно. Не выдержала. Прости.»
Я не ответил. Что тут отвечать? Она не виновата. Никто не виноват. Просто одни люди способны жить в тишине, а другие нет. Это не заслуга и не грех. Это просто факт, как цвет глаз.
Я сел за стол и открыл файл с рассказом, над которым работал вторую неделю. История о женщине, которая разучилась плакать. Не метафора - буквально: она просыпается однажды и понимает, что не помнит, как это делается. Тело забыло.
Я писал эту историю для Лены. Теперь, наверное, не для кого.
Я писал её всё равно.
Через месяц я встретил Павла - мы вместе учились когда-то, в другой жизни, когда люди ещё ходили на курсы и сидели рядом друг с другом в одной комнате.
- Ты же писатель? - спросил он, как будто это было название болезни.
- Был, - сказал я. - Теперь скорее что-то вроде монаха. Или сумасшедшего. В зависимости от точки зрения.
Он засмеялся. Потом посерьёзнел.
- Знаешь, я иногда думаю - а что останется? От нас, от этого времени. Лента не хранит. Она генерирует заново каждый раз. Ничего не остаётся.
- Ничего и не должно оставаться, - сказал я. - Это не архив. Это сон. Ты не хранишь свои сны.
- А твои рассказы?
- А мои рассказы - это письма в бутылке. Вряд ли кто-то найдёт. Но акт бросания - он мой. Его у меня не отнять.
Павел кивнул. Я не уверен, что он понял. Но он хотя бы слушал, и это было больше, чем я получал от большинства людей в последние годы.
Ночью я дописал рассказ про женщину, которая разучилась плакать.
Концовка получилась такая: она едет в поезде, смотрит в окно, и вдруг - без причины, без повода - чувствует, как по щеке течёт слеза. Тело вспомнило само. Не потому что случилось что-то грустное. А потому что снаружи шёл дождь, и капли на стекле были похожи на слёзы, и тело узнало форму.
Это был плохой рассказ. Слишком простой. Слишком надеющийся на что-то.
Но я оставил его таким.
Потому что надежда - это тоже свидетельство. Свидетельство того, что кто-то ещё был способен надеяться, когда надеяться было не на что.
II
Прошло три года.
Я по-прежнему писал. По-прежнему никто не читал. Но кое-что изменилось.
Появились другие.
Не много. Может, несколько сотен человек на весь город. Мы узнавали друг друга по косвенным признакам: по книгам в руках, по странному взгляду - не рассеянному, как у тех, кто смотрит ленту через линзы, а сфокусированному на внешнем мире.
Мы не организовывались. Не создавали движений. Не протестовали. Просто иногда встречались, пили чай, молчали вместе.
Однажды пришла девочка лет шестнадцати. Села в углу, слушала, как мы разговариваем. Потом спросила:
- А зачем вы это делаете? Встречаетесь, разговариваете, пишете какие-то тексты, которые никто не читает?
Я думал, как ответить. Все привычные слова - «смысл», «творчество», «человечность» - звучали пусто. Как монеты вышедшей из обращения валюты.
- Мы - свидетели, - сказал кто-то. Кажется, это был я. - Мы свидетельствуем о том, что было возможно по-другому. Что люди могли жить по-другому. Выбирать. Скучать. Ошибаться. Писать рассказы и не знать, плохие они или хорошие.
- И кому нужны эти свидетельства?
- Может, никому. А может, когда-нибудь кто-нибудь выглянет из своего кокона - как ты сейчас - и ему станет интересно: а что было снаружи? И тогда наши свидетельства будут единственным, что осталось.
Девочка молчала. Потом сказала:
- Я хочу научиться писать.
- Зачем?
- Не знаю. Может, чтобы понять, что я думаю.
Я улыбнулся.
- Это хорошая причина. Единственная, которая работает, когда все остальные сломались.
III
Лена умерла через пять лет. Не от болезни - просто закончилась.
Так теперь говорили: «закончился». Люди в коконах жили долго, их тела поддерживались идеально, но что-то внутри угасало постепенно, как угасает огонь, которому нечего сжигать.
Врачи называли это «синдромом насыщения». Мозг, который слишком долго получал идеально подобранные стимулы, терял способность хотеть. Не депрессия - для депрессии нужно страдание. Это было что-то другое. Тихое, мягкое угасание.
На похоронах - если это можно назвать похоронами - я был один. Её семья прислала стандартное сгенерированное сообщение соболезнования. Оно было идеальным: тёплым, личным, с правильно подобранными словами. Почему-то именно от этого мне стало страшно.
Я вернулся домой и написал рассказ о Лене. Не о её смерти - о том телефонном звонке, пять лет назад, когда она сказала: «Хотела услышать голос человека, который ещё пишет».
Рассказ был короткий. Три страницы. Я не знал, хороший он или плохой. У меня больше не было способа это проверить.
Я сохранил файл.
Потом открыл новый документ и начал следующий.
- Снаружи шёл дождь. Капли на стекле были похожи на слёзы.
Тело вспомнило само.*